Якутия 1979 г.

Июль-Август 1979 г. Якутия
В КРАЮ ЛЕДЯНОГО СФИНКСА
Огромным куполом вспучилась над безжизненной поймой Джеленджи бурая сопка. Чахлые, почти бес хвойные, а то и совсем сухие, деревья на ней изогнуты, как турецкие ятаганы. Растут и вкривь, и вкось. Корни, распластанные по мерзлой земле, не в силах удержать даже эти, худосочные стволы. Буйный ветер со снежным зарядом нередко валит дерево за деревом. Кромка сопки разорвана глубокими трещинами. Из них, подмывая тонкий слой почвы, скупыми мужскими слезами вытаивает подземный лед. То там, то тут падают в реку куски земли, целые глыбы.Необычна и река, стремительно несущая свои мелкие, холодные и безрыбные воды по круто падающей корытообразной долине — т о р г у. Стоит пройти даже короткому дождю, как она вспухает, выходит из берегов, затопляет ерник — заросли карликовой березы, ольхи и рябины. Мерзлота везде близко, впитываться воде некуда, и она вновь и вновь промывает галечные косы — озы, на которых ни цветка, ни травинки. — Смирно! Равнение на флаг! Флаг поднять! — Эхо разносит по долине команду комиссара Игоря Матвеева. Белое шелковое полотнище с переплетением цветных колец развевается в голубом якутском небе над сомкнутым строем научно-спортивной экспедиции журнала «Турист», Московского филиала Географического общества и Министерства геологии РСФСР. 300-километровый водный маршрут по неизведанным рекам Верхоянья — Джелендже и Тумаре до слияния Алдана с Леной, посвященный XXII летним Олимпийским играм, открыт Десять человек, инженеры, ученые, журналисты — мастера туризма, стоят в самом центре Верхоянского хребта, в середине Страны вечной мерзлоты. Отсюда недалеко, по местным масштабам, Оймякон. Полюс холода северного полушария планеты.
ПРИЖИМ
На отмели нещадно палило августовское ослепительное солнце, а здесь, в чащобе горной тайги, сыро и сумрачно. От земли тянет пронизывающим холодом. Нога тонет в мякоти звериной тропы. Кадр за кадром снимаю диковинный пейзаж: бугры, увалы — работу мерзлоты. Увлекся, отстал. Иду по четким следам подошв. Богатырские резиновые ботфорты оператора студии «Центрнаучфильм» Анатолия Ростовцева и маленькие кеды Нины Машуковой, врача и ботаника экспедиции; вибрам туристских ботинок фотографа Василия Лобанова и щегольские кроссовки второго кинооператора, гитариста Игоря Дудолина. Ребята прошли недавно: следы еще не затянуло даже тончайшей паутиной льда. Вот уже несколько дней исследовательская группа экспедиции совершает радиальные выходы для изучения верхоянской тайги. Порою, как сегодня, выходы вынужденные: обмелевшая река не позволяет плыть на байдарках вдвоем, полными экипажами. И мы, матросы, карабкаемся по горам, а кормщики ведут лодки по Джелендже... А это чей след? Разлапистый, когтистый, пугающе большой? Он лоснится влажной чернотой. Значит, кто-то неведомый ступал только что. Вспомнил рассказы о чучуне — якутском снежном человеке. Не он ли? Вглядываюсь в отпечаток. Нет, не чучуна. Медведь. Точно. Медведь!
...Когда мы летели из Сангара сюда, к истокам Джеленджи, где-то в этой долине из редколесья выбежал медведь. Рокот и тень вертолета спугнули его с ягодников, и он бежал впереди грозной птицы, то, перекатываясь через голову, то подпрыгивая. У самой реки вертолет настиг беглеца и завис над ним. Сверху хозяин тайги казался таким беззащитным и жалким, что летчики, щадя перепуганного зверя, стали, было набирать высоту. Но Ростовцев яростно запротестовал. Он не мог упустить своей «звездной минуты». Он снимет «этот потрясающий кадр» на зависть прославленным коллегам по «Альманаху кинопутешествий». Анатолий в упор «расстреливал» вставшего на дыбы зверя, пока тот не опомнился и не кинулся в быструю реку. Лихо перемахнул через Джеленджу и скрылся во мраке распадка... Встреча могла повториться. Но роли переменились. Тревожно забилось сердце. Оглядываюсь. Слева, в плотной гуще кедрового стланика кто-то зашевелился, резко затрещал валежник. Треск приближался ко мне... Среди ветвей увидел широкую спину зверя. Медведь стоял ко мне задом, подняв узкую морду в сторону реки. Оттуда доносились еле слышные крики: «...Ма-каа-рыч!» Ребята звали меня. Что же делать?! Свернуть вправо? Но там марь — топкое болото с высокими, по пояс кочками. Дальше — неодолимая громада байджараха — бугра вспучивания. Впереди — вывороченные корни лиственницы, упирающейся в отвесную стену плитняка — черного алевролита. Туда! Карабкаюсь по корявому стволу. С него на острые ножи плитняка. Сзади чудится топот. Или это мое бешено бьющееся сердце? Камни сыплются из-под сапог, пот заливает лицо. Все выше, все дальше от опасности... Голова над стеной. В глаза ударил яркий свет. Обессиленный выбираюсь на чистай — безлесную вершину утеса. Куда меня занесло!
Неприступный каменный утес поднимался прямо из воды. По дну долины извивается серо-синее тело Джеленджи. Собрав разбросанные рукава, она круто поворачивает к утесу и с налету бьет в его грудь всей мощью переплетенных зеленых струй. Прижим! Разъяренный поток взлетает, радуга брызг сверкает на солнце. В кипящем котле крутятся вихри водоворотов. Возникают и гаснут воронки, смыкаясь в одном месте, появляясь в другом. Длинный черный вал, отороченный белой гривой, стремительно проносится вдоль утеса и, как зверь, от которого ушла добыча, бросается на беспорядочно разбросанные зубастые камни — шиверы. Вся в бешеной пене бурунов, Джеленджа мчится вдаль.Бросил камешек. Ростовцев запрокинул лицо, удивленно развел руки, счастливо улыбнулся. Потом что-то прокричал, указывая на отмель перед прижимом. Там цветами цвели оранжевые спасжилеты кормщиков. Они совещались. Не лучше ли обнести этот чертов котел? Но кормщики садятся в байдарки. Первым, как всегда, идет Дима Меркурьев, наш штурман и капитан моей байдарки. Много лет мы плаваем вместе, и я знаю, что, если он рискует, то, значит, так надо... Джеленджа подхватила байдарку Меркурьева и потянула к скале, в толчею валов. Хрупкое суденышко взлетает на гребнях, исчезает в пучине. Все ближе роковой гребень, бьющий о стену. Мелькают, слепя глаза, весла штурмана. Байдарка набирает скорость. Вот Дима делает смелый и дерзкий разворот у самого подножия водяной стены. Пенистый козырек скрывает гребца. И там, где он только - что был, разверзается пасть пучины... Оранжевая точка спасжилета уже пляшет у выхода из прижима. Меркурьев пробивает узел перекрученных струй слива, и я теряю его из вида. Пример подан, маневр оправдан. Следом за штурманом, точно повторяя его маневр, несутся лодки командора Евгения Михеева, комиссара.Игоря Матвеева, начальника штаба Петра Бакута и самого молодого из нас, искусного кострового Миши Мацюка... — Макарыч,— окружили меня поднявшиеся от реки ребята,— чего отстал? Мы тебе кричали... — Попались хорошие мерзлотные кадры,— отвечаю я, поняв, что с медведем они не встретились.
ЗАГАДКИ ТАРЫНА
За шиверой Джеленджа разливалась мелким перекалом. Там голубоватым маревом сверкал ледяной клин наледи, вбитой между сужающимися лесистыми хребтами. Наледь, по-якутски, тарын. К нему причалили кормщики и бродят по ледяной плотине, ища пропавшую реку. Ростовцев с Дудолиным уже установили штативы, снимают фильм. Фантастический пейзаж! Серебро наледи, зелень склонов, синь неба. Жаркое солнце и холод льда. Зима и лето в обнимку!
Ходим с Матвеевым, обмеряем тарын. Высота примерно везде одинакова. Около двух метров. Длина — с километр. Игорь прикидывает объем. Восхищенно качает головой. А это что такое? На глади ледяной поляны... стога, стога. Как на картине Левитана. Обошли один стог вокруг. Копна как копна — сухое сено обдергано, обчесано со всех сторон, с макушки до земли. И вдруг в углублении копны вижу лед. Так что же это такое — копна или лед? Попытались растаскать «сено» — не удалось. Оказалось, это не сено, а засохшая на корню трава с дерниной. Подошли к другому стожку. Копнули. Лед. К третьему. Обращенная к реке сторона его — сплошной лед.
А было, наверное, здесь так. В какую-то зиму с лютыми морозами после осеннего многоводья наросла в долине речная наледь. Промерзшее русло реки все подавало и выжимало наверх воду, и тарын был так велик и обширен, что захватил всю ширину Джеленджи и всю пойму... А в прохладное лето тепла мало, и наледь не таяла и не таяла. Река в половодье натаскивала сюда все, что насобирала по пути, и оставляла на тарыне, на ледяной уже своей пойме... Мы вспомнили рассказ Алексея Владимировича Бубнова, главного геофизика треста «Якутнефтегазразведка». Провожая нас из Якутска, этот бывалый турист, исходивший в одиночку многие реки Верхоянья, говорил: «Вы не увидите больших тарынов. Таких, как, например, на Моме, притоке Индигирки. Там наледь образована источником Улахан-Тарын. Это самая большая в мире наледь. Площадь ее свыше ста квадратных километров. Поменьше есть и на Джелендже, на Куйдусуне. Кыре, в долинах хребтов Черского, на Большом Анюе...» Опускаемся в протаявший грот. Ноздреватый козырек, как бриллиант, сверкает зелено - красными огнями. Отламываем по кусочку «бриллиантового» льда. Держим это чудо на ладонях. Ледышка тает, тускнеет. Вода стекает, и остаются... щепки. Вот и секрет волшебной игры света: солнце преломляется в кристаллах льда вокруг простой щепки... А сколько же еще неизведанных диковинных творений Страны вечной мерзлоты встретится нам? И не все тайны ее разгаданы. Недаром М.И.Сумгин, основоположник отечественного мерзлотоведения, называл вечную мерзлоту Ледяным Сфинксом. И в каждом уголке края Ледяного Сфинкса, владения которого протянулись почти на всю Сибирь, пытливого первопроходца ждут открытия. — Дорогие ребята, друзья! Первопроходцы! — голос Матвеева сердечен и взволнован. — Мы пробились сквозь теснины Верхоянского хребта, открыли эту чудесную долину, этот Теплый Стан в краю Ледяного Сфинкса. И в честь 30-летия образования Германской Демократической Республики назвали ее Долиной ГДР. Наши альпинисты — Толя Ростовцев и Игорь Дудолин поднялись на вершины гольцов, сложили там гурий и оставили записку. Отныне эти вершины носят имена славных сынов немецкого рабочего класса — Эрнста Тельмана и Вильгельма Пика. Мы возжигаем этот праздничный костер в знак вечной дружбы между народами ГДР и Советского Союза. Рот-Фронт! Ура! Тишину сгущающихся сумерек разорвал ружейный салют. Веселым эхом гремит по долине раскатистое «Урр-ааа!». Подняв руки со сжатыми кулаками — традиционный салют антифашистов, дружно поем:
Заводы, вставайте!В шеренги смыкайтесь!На битву шагайте!Шагайте, шагайте!
Горы, закутавшись до самых вершин в серебряную фату осеннего тумана, издали взирают на нас. А мы вслушиваемся в грозный гул порожистых переборов, всматриваемся в бесчисленные протоки: как бы не влететь в глухой слепыш, не напороться на костлявые завалы паводковых стволов. Но все чаще нас тревожило иное. Не проскочить бы первый якутский поселок на нашем пути — Сегян-Кюёль.
Озеро Росомахи
Якуты селятся вдали от основного русла реки, за кружевом узких проток — висок. Им известны разливы капризных рек и непрочность подмываемых берегов. Где-то вдали от стремнины Тумары должен быть и Сегян-Кюель. Дождливым утром командор и штурман повели флотилию в путаницу висок. Пристали. Выбираясь на крутояр, услышали лай собак. На дороге нас встретили черноглазые мальчишки в школьной форме. Да, это Сегян-Кюёль, подтвердили они. Идем в окружении ребятишек по поселку. Дома чемто похожи на русские избы; и ни таежные избушки. От русской избы — лавки вдоль стен и русская печь. От таежной избушки — отсутствие сеней, клетей и чуланов. На некоторых домах нет даже двускатной крыши. Просто на срубе лежит накат из бревен, сверху он засыпан землей и торфом, растет на нем розовый кипрей. Срубы стоят на клетках из коротких обрубков бревен. Давний, проверенный тип построек на вечной мерзлоте.
В большой избе — конторе оленеводческого совхоза «Кировский», одного из крупнейших и известных в Кобяйском районе Якутии, нас приветливо встречают Петр Афанасьевич Кейтметдинов, директор совхоза, и Петр Николаевич Захаров, председатель сельсовета. Так вы не геологи? Не геодезисты? Московская научная экспедиция? Широкие лица расплываются в приветливой улыбке.- Нужны продукты баня? Лекарства?заботливо спрашивает директор. Ладная женщина, смущенно закрываясь рукавом, ставит на стол кружки с напитком.— Попробуйте. Якутский целебный морс, — говорит она. — Это настойка брусники на талой воде... — Пейте, пейте, — подвигает к нам кружки Кейтметдинов. — Очень полезно. Талая вода — это живая вода из сказок. О ней сейчас, много спорят. Но мы, якуты, живем среди вечной мерзлоты и знаем, что эта вода очень целебна. Придает бодрость охотнику, продлевает жизнь старику. Может быть, потому в Якутии долгожителей не меньше, чем на Кавказе... По законам тайги хозяева первыми не расспрашивают гостя. Зато они с искренним интересом слушают наши рассказы.— Однако, — говорит директор, — далеко вы забрались. Там никто из нас не был. А медведь хуже тигра, — продолжает Кейтметдинов, выслушав мое повествование о встрече с хозяином леса. — Они разные бывают. Один увидит человека и уйдет. Другой нападет. Ружье надо. Никогда медведя не стрелял? Плохо. Тогда зачем тяжесть таскать? Боронись медведя... Геологи товарищей, говорите, потеряли. Всякое на реке бывает. Однако,— успокаивает директор, — на Тумару вертолет летал.— Снимать кино будете? — обращается к нашим кинооператорам председатель сельсовета Захаров. — Жаль, много хороших охотников за хребет улетели. Там у нас главное оленье стойбище. Там и охота. Но пойдемте к Кривошапкиным. Муж и жена — знатные промысловики. Орденоносцы. — Он встает. Ростовцев, Дудолин и Лобанов выходят за Захаровым.Кейтметдинов предлагает остальным пройти по поселку. Он обращает наше внимание на летние жилища охотников и оленеводов. Каркас из длинных жердей, обтянутый шкурами и брезентом. Это — тордох. Нагибаемся, входим. Посередине тордоха две жерди, между ними кострище. Над кострищем цепочки разной длины, с крючками для котлов. Жилище перегорожено - ситцевым пологом. Ничего лишнего. Просторно, уютно.— А.это сэргэ. — Петр Афанасьевич подводит нас к резному деревянному столбу. — Мы, якуты, издавна занимались коневодством. Сэргэ вначале служил коновязью. Потом стал родовым тотемом. Видов сэргэ около сотни. Вон тот большой красивый столб с прибитым к нему куском бересты называется тукпуйэллэрсэргэ. Не запомните? Трудно. Так вот этот сэргэ — хранитель жизни людей и скота. Так верили старики. Есть сэргэ кумысный. На ней стоял деревянный кубок — чорон с кумысом. Этот кубок самая красивая девушка вручала победителю национального праздника — ысыах. Праздник весны. Во время него парни состязаются в прыжках. Кыллы — надо с одной ноги на другую прыгнуть одиннадцать раз. Куобах — прыгают, одновременно отталкиваясь двумя ногами. Мы давно в пути, пролетали над всей Джеленджей и никого не видели. — Лобанов нетерпеливо теребит клинышек отросшей бороды, зовет. На тарыне действительно стоит шест. На нем обессилено повисло полотнище из марли. Вокруг следы ночлега. Разбросаны пузырьки от лекарств, мешочки из-под образцов, головешки костра. Рядом набухшая кошма, которую геологи стелют в палатке. Поднимаю бутылку. В ней что-то есть. Записка... В настороженной тишине вынимаю пробку, бережно разворачиваю хрупкий листок из полевой книжки. Медленно читаю: «0.6 августа, понедельник, 1979 г. 10.00 местного времени. Ждали вас 2 суток. Уходим в устье Джеленджи,- у впадения Тумары будем ждать. На наледи, у прижима перевернулись обе лодки. Сейчас вещи подсохли, мы подлечились. 6 августа связались с Жиганском, сообщили, что вас нет. На связь будем выходить каждое утро. Ждем вас в устье Джеленджи, сколько будет возможно. БЕЛЯКВ В.М., ФАРНОСТЪ С.В.» От трагического лаконизма записки как-то сразу померк солнечный день и волшебный блеск тарына показался зловещим. Вот она, судьба искателя, первопроходца! Пытливый и смелый, идет он ради знаний, ради счастья открытий. Но и ему, опытному и мужественному, не всегда сопутствует удача...Читаю записку еще раз. Несчастье случилось 4-го. Сегодня 12-е. Записка теми, для кого она предназначена, не снята. И, видно, они уже не будут здесь. Или их взял вертолет из Жиганска. Или... Мы молча сняли шапки.
ТЕПЛЫЙ СТАН
Несколько дней льют дожди. Сквозь белесую мглу едва различаем вспухшую реку. Она разлилась, сомкнув над коргами — каменными косами узкие протоки, и несется единым половодьем. По водной шири разбросаны темные пятна байдарок. То одна, то другая садятся на мели. С трудом снимаются с них. Устало машут отяжелевшими веслами гребцы. Пенистый бесконечный простор, ледяной ветер, пелена мерзлого жесткого снега — читуги, дробь брызг, косые шнуры дождя.Командор Михеев, как вожак стаи, оглядывает растянувшуюся флотилию. Все на плаву. Догоняют. Он слушает приближающийся гул камней на порожистых переборах. Впереди Тумара принимает из разлома ущелья Буральджу.… Обе реки сливаются в тесном каньоне. Стало глубже, выше волны. Теперь надо безошибочно найти главную протоку, суметь перегрестись в нее, не попав на мель или на камень.Лодки несутся по стремнине к р и в у н а. Уже близок зев каньона. Там встает и падает водяная стена. Байдарки с ходу пробивают ее и, обессилено взмахивая веслами, вплывают в теплое ущелье. Перед нами плывут... камни. Табаним. Вот так чудо! Вымытый потоком донный лед держит вмерзшие булыжники. Горячая вода и пар! Промерзшее под верхоянскими ветрами и дождями тело жадно впитывает блаженное тепло. Здесь, под пологом таежной, походной бани, приходит несравненное ощущение физической чистоты и полноты жизни. Уходят прочь былые невзгоды, сердце открывается навстречу душевной ласке и доброму слову. Как в Сандунах на полке, возлегаем на лапах душистой лиственницы. Хлещемся распаренными березовыми вениками, ведем неторопливый разговор. — Все идет нормально, — плеснув на раскаленные камни, говорит Меркурьев. — Тумара вырывается из гор. Скоро будем в СегянКюёле. По графику. Спортивная часть похода: пройдено до этой долины около двухсот километров, без аварий. Преодолено 234 шиверы, 23 порога, 21 прижим, а перекатов — не счесть! Все препятствия положены на схемы. Джеленджа и Тумара «тянут» на «четверку», а с учетом первопрохождения — на «пятерку». — По научной части, — вступает в разговор Игорь Матвеев, — дело обстоит так. Образцы характерной только для Верхоянья флоры (эндемики) Машукова собрала. Минералы, Макарыч, собирал ты. Нина нашла к тому же редкую ягоду — о х т у, алданский виноград. И еще... ромашки. Да, простые, наши подмосковные ромашки. Ромашки с полюса холода! Звучит?.. Медосмотр провели — все здоровы. Продуктов хватает. Кинооператоры и Лобанов выполняют план съемок. В Сегян-Кюёле намечаю этнографические наблюдения. Дневник веду. Стенд к юбилею ГДР готов. Речь подготовил... Пятый год, используя отпуска, ходим мы вместе по белым пятнам страны. Междуречье Оби и Енисея, Дальний Восток, таймырские Путораны. И вот — Якутия. Места, куда не заглядывали ученые. И от экспедиции к экспедиции растили мы своих исследователей: геологов, ботаников, кино- и фотокорреспондентов. Каждый наш отчет — маленькая научная работа. О пользе для географии наших походов говорят популярность выступлений в Московском филиале Географического общества, публикации в печати, сообщения по радио, телевидению. И дороги нам слова легендарного Папанина, который назвал нас современными землепроходцами-исследователями... Из лагеря доносятся призывные возгласы дежурных. Окунувшись в ледяные волны Тумары, легко шагаем к костру. Стараниями Магистра Огня — Миши Мацюка и «энтузиков», добровольных помощников, из тайги вытащены смолистые корни, напилен внушительный запас дров. Не узнаю моих товарищей: бритые, обветренные лица, выстиранные штормовки. Нина надела элегантное городское платье. В отблесках костра, под полотнищем Олимпийского флага, на стенде-каркасе из весел трепещут цветные вымпелы «Туриста» и «Райзебюро» ГДР. Торжественная тишина. Даю слово комиссару: Кто дальше... Чорон — это приз и для борцов. Вам известна якутская борьба хапсагай? Да, она включается в программу Спартакиады народов РСФСР... А самый большой сэргэ находится в Верхне-Вилюйском районе. Воздвигнут он в День Победы, 9 мая 1945 года... Экскурсия, съемки, встречи, разговоры. Остаться бы среди этих гостеприимных и симпатичных людей. Но нас ждет вертолет в Батамае. Тоже якутском поселке, но на берегу Алдана. Прощаясь с нами, Кейтметдинов и Захаров дарят всем членам экспедиции ветвистые рога оленей. И, лукаво улыбаясь, говорят в один голос: — Из нашего поселка надо увозить другой подарок — шкуру росомахи.— И, увидев наши удивленные лица, поясняют:— СегянКюёль означает, по-якутски. Озеро Росомахи. Но росомаха теперь живет, далеко в горах, а озеро высохло. Так что извините, дорогие гости...Мы покидали край Ледяного Сфинкса. Заботливо рассадив нас по местам, командир экипажа Алексей Кононыхин, знакомый нам по перелету на Джеленджу, поднял машину в воздух Распахнулся простор Ленно - Амгинского междуречья. Разливы обмелевшей в тот год Лены, привычные бескрайние леса. Тайга сменяется плоскими унылыми пространствами. Они поблескивают высохшими и полувысохшими озерами, изрыты маленькими и огромными впадинами, глубокими и мелкими. Лунный пейзаж. А вокруг зеленеющих травой впадин стоят остроконечные, как шалаши, земляные бугры. То близко друг к другу, то дальше, то совсем вплотную. Это — а л а с ы. Еще одна неразгаданная тайна Страны вечной мерзлоты. Они ждут своих исследователей.
Николай Тарасов.