Кольский пол-ов 1980 г.

Август 1980 г. Кольский полуостров
ПУТЕШЕСТВИЕ ЗА ПОРТРЕТОМ ТУНДРЫ
ЭКСПЕДИЦИЯ ЖУРНАЛА «ТУРИСТ» НА КОЛЬСКИЙ ПОЛУОСТРОВ
ПРОШЛЫМ летом на Кольском стояла великая сушь. Леса и ягельники горели на северном побережье, надвигались на Хибины, ветер доносил запах гари даже сюда, на обмелевшие от засухи Пурначские озера, что в двухстах пятидесяти километрах юго-восточнее Кирова, рассыпались по бугристым болотам.Мгла сухого ненастья сменилась в начале августа мелким частым дождем - с е я н ц е м. Но вокруг по-прежнему было безжизненно. Закрадывалось сомнение в успехе нашей экспедиции: описать животный и растительный мир Пурначских озер и реки Пурнач. На Кольском более тринадцати тысяч рек и речек. Пурнач — правый приток Поноя, впадающего в Белое море, — труднодоступен на всем своем трехсот километровом протяжении. Поэтому природа его еще действенна, является своеобразным экологическим эталоном. К тому же Пурнач интересен в геологическом и спортивном отношении — от истока до устья он бежит по тектоническому разлому земной коры, по зубастым шиверам и порогам, между скалистых берегов, по которым тянутся все подзоны южной тундры. Выбранный нами маршрут заинтересовал Всесоюзный научно-исследовательский институт охраны природы и заповедного дела Министерства сельского хозяйства СССР, Географическое общество и Министерство геологии РСФСР. Нам поручили сделать «портрет» бассейна Пурнача и Поноя «для последующей оценки природных и рекреационных ресурсов этого района Мурманской области». Пасмурное дождливое утро. За серой сеткой с е я н ц а едва различаем дальний берег большого озера. Но с каждым взмахом весла все четче проступают купы кривых берез и черная щетина карликовых кустарников. Все ближе северный угол озера, где, по данным наших разведчиков, должен быть исток Пурнача.
НОЕВ КОВЧЕГ
С трудом протиснулись в мелкое, заросшее русло. Над лодками, закрыв небо зеленым шатром, сомкнулись кроны невысоких деревьев. С берега на берег протянулись цепкие ветви кустов, переплелись, хлещут по лицам, вырывают весла.Плывем без весел: руками хватаемся за что придется, подтягиваем байдарки и медленно углубляемся в сырой полумрак извилистого водотока. Частые крутые повороты изматывают. Стоя по колено в воде, поднимаем тяжелые скользкие лодки за корму, за нос — кантуем, чтобы запихнуть их в «барсучьи лазы» замысловатых извивов Пурнача. Пройдем ли? Но если боишься — не делай, делаешь — не бойся. Вперед!Прошло два или три часа. Наконец-то Пурнач раздвинул свои берега. Замелькали весла, послышался оживленный говор. Чаще плесы, можно размять затекшие плечи, переброситься словом с товарищами. Течение убыстрилось. За кормой вспухают полушария серебряных пузырей. Они крутятся, переливаясь всеми цветами радуги, бесшумно лопаются, оставляя кольца пены. Где-то на переломе русло флотилия уткнулась в коряги, затянутые илом. Расчехлив топоры и пилы аварийная группа — отец и сын Ащекины, командор Евгений Михеев, комиссар Александр Егоров — выходят на завал. Вынужденную остановку надо использовать для наблюдений. Первой на берег выскакивает Гемма, шустрый спаниель, одиннадцатый участник экспедиции. Вскоре ее нетерпеливый лай слышится вдали от реки. Собака зовет своего хозяина, Владимира Лапина, бывалого охотника. Но на этот раз Володя занят другим. Вместе с главным фотографом Василием Лобановым он стоит в карликовом березовом криволесье и «охотится» за редкими экземплярами тундровой растительности.— Тундра, Василий,— говорит Лапин, научный руководитель отряда,— безлесный ландшафт. Для него не характерны высокие деревья. Великаны тундры - это вот такая карликовая березка, ивняки. Выше них могут быть только бугры и кочки. Вот они, видишь?— Лапин показывает на бугристый простор, открывающийся за редколесьем.Плосковершинные торфяные кочки до двух метров высотой отделены друг от друга мочажинами. Это бугристые болота, микрорельеф тундры. Среди бугров то там, то тут несокрушимо утвердились толстые прямые березы — передовые посты лесотундры. Березы — самый старый житель Кольского полуострова, первое дерево, появившееся здесь, после последнего оледенения, со времени которого прошло более пятнадцати тысяч лет…. — Снимай, Василий,— слышался назидательный голос Лапина,— вот эти веточки. Береза извилистая. Основной и эндемичный для тундры вид криволесья. Какие замысловатые переплетения этих тоненьких стволиков! Даже в благоприятных условиях, при которых другие виды берез имеют прямой ствол, береза извилистая всегда искривлена….Гемма вернулась обескураженная. Среди раздолья бугристых болот она не нашла никакой дичи. Видимо, засуха сделала свое черное дело. Мы оглянулись на сумрачный плоский простор. От него веяло вечностью и равнодушием. Природа жила своей жизнью, своими заботами. Но мы надеялись, что в ярко - зеленой ленте кустов, окаймивших извилистое русло Пурнача до поднимающихся увалов, мы все же встретим «братьев наших меньших», ради которых пришли сюда из далекой Москвы.ПОСЛЕ ЗАВАЛА потянулись привольные плесы, забурлили мелкие каменистые перекаты. Все яснее небо, хотя близок вечер. Стремнина вынесла нас не широкий бочаг. Дима склонился на корме над картой, а я лениво взмахиваю веслами. Стой! Что там?1 Птицы? Выводок!— Лебеди, Дима… Тихо. Не спугнуть бы. Купаются. — Меркурьев приподнялся на корме, сделал знак сзади идущим байдаркам. Они осторожно подплыли.Отражаясь в коричневом зеркале бочага, скользили белоснежные большие птицы. Лебедь и лебедушка. Порода кликунов. Рядом несколько серых наивных комочков — малыши, не вставшие на крыло.Изогнув гибкие, тонкие шеи, взрослые кликуны погружали их в воду, буравили ее, махали крыльями, опрокидывались хвостом вверх, переворачивались через голову, медленно оглаживали перья, стряхивая широкими взмахами алмазные капли воды. Серые лебедята неуклюже барахтались рядом с родителями…. Безмятежным покоем веяло от этого чудесного зрелища. Оно на миг заставило забыть о перенесенных трудностях и ожидающих нас испытаниях.— Г-ааа-ввв! Ррр-ыыы-гаав!— благоговейную тишину нарушил сторожевой лай Геммы. Она напоминала нам, что раз мы мужчины, то, значит, и охотники. На лодке Лапина и Лобанова послышалась возня. Спаниель, очевидно, пытался выйти на след. Но…. Подняв, маленькие горбоносые головы, лебедь и лебедушка тревожно загоготали, расправили тяжелым широкие крылья, мощно взмыли и, продолжая гоготать, пошли в атаку на лодки. Малыши затрепетали почками крыльев, суетливо засучили лапами и помчались на призыв родителей на нас. Серые комочки совсем рядом. Черные бусинки глаз таращатся на блестящие лопасти. Малыши отважно ныряют под весла. Я едва успеваю их поднять. И тут над застывшей колонной разносится необычная команда: «Поднять весла! Пропустить лебедят!»ДО СТОЯНКИ мы встретили не один выводок уток, гусей. Непуганые птицы не разыгрывали перед нами сцены, рассчитанные на неопытных охотников: мать - утка не заманивала, припадая на «раненое» крыло, подальше от птенцов. Просто выводок на куропаток сапсан. Подкараулив вспорхнувшую птицу, он стремительным броском, под углом сверху бил ее лапами и падал вместе с добычей в кустарник.Стемнело. Горит костер, варится ужин. Под развесистой листвой высоких берез раскинулись палатки. Под обрывом, по тихой заводи плавают, как в московском зоопарке, утки. Кидаю им хлеб. Подплывают, толкают клювом — не нравится. В осоках гогочет, устраиваясь на ночлег, гусиная стая. Видны настороженные шеи вожаков, колышется трава от выводков. Мир и спокойствие царят вокруг. Свет костра выхватывает из подступавшей ночной мглы и людей, и заросли с уснувшими птицами. Чудилось, что среди потопа тьмы плывет библейский ковчег, на котором единой семей. 0й живут сыны человеческие и дети природы.
ЛИЛИПУТЫ И ГУЛЛИВЕРЫ
Лиса кралась у самой воды. Тощая, грязно-рыжая, она была так увлечена охотой, что не замечала байдарок, плывших совсем рядом. Плутовка спешила к распадку, чтобы на песчаной отмели перехватить гусей. Их головы, с тревожно открытыми клювами, изредка показывались в зарослях карликовой ивы. Над кустами возвышалась терраса реки — е д о м а. По ней раскинулось пестрое великолепие летней тундры. Бурые пятна оголенного грунта чередовались с сиреневыми кругами камнеломки, розовые подушки цветов смолевки лежали на вросших в землю гранитных глыбах. Это пятниста тундра, гостеприимное прибежище разнообразных птиц и зверей.Осторожно отгребаемся к противоположному берегу, подальше от азартной охотницы. Вплываем в тень высокой отвесной стены — бома. Здесь можно спрятаться от жары и ослепительного солнца. Отсюда хорошо виден распадок, желтая мель перед ним. По клубам зеленой листвы распадка струится текучая дрожь нагретого воздуха.- ...Лиса подползла к осоке, положила голову на лапы и терпеливо ждала.Вот на отмель вышел грузный гусак. Оглядевшись, он успокоительно гоготнул и, четко печатая след красными лапами, вперевалку направился к реке. За ним показалась стая. Патрикеевна приготовилась к прыжку. Мгновение и… кто-то невидимый и большой смял зелень о распадке. В полном безветрии закачались деревья, вихри листьев взлетели над отмелью, на зеркало плеса, жутко урча, выкрутился мутный раструб смерча.Моторный гул нарушил безмятежную тишину жаркого дня. Смерч надвигался на нас... Подняв головы, мы растерянно наблюдали, как в рваных краях конуса метались листья и сучья. Обдав байдарки тучей: брызг, смерч величаво и грозно миновал нас, скрылся среди бастионов скал дальнего ущелья.
ВХОД В ГЛУБОКОЕ
Ущелье перегорожен перебором — грядой острых камней. Через них, пенясь и угрожающе ревя, рвется Пурнач. На дне каньона люди кажутся лилипутами, а байдарки щуками на кукане. С кварцевой плиты хорошо просматривается двухкилометровый порог. Глыбы причудливых форм разбросаны по дну каньона в хаотическом беспорядке. В каменном лабиринте перепутались черные, зеленые, золотые струи разорванного потока. Оранжевые пятна спасжилетов осторожно ползут по порогу, напоминая божьих коровок на морщинистой руке великана. Это капитаны в одиночку проходят порог. Риск? Да. Но риск разумный: полными экипажами по мелким жгутам Пурнача не проплыть…. За поворотом распахнулась ширь ягельной тундры. Под нами, из омута у последнего перебора порога, взлетают к синему небу слитки серебра. Беломорская семга идет на нерест. На горизонте чернеют силуэты оленей.
Н.Тарасов Журнал «Турист» N7 1981.
БОЛШОЙ БРЕВЕННЫЙ
Новая встреча
Шесть лет назад, минуя Пурнач, мы с командором Женей Михеевым, мечтали пройти по нему. И вот зубастый Пурнач пройден! И вот перед нами грозный порог. Большой Бревенный…. Тогда, в семьдесят четвертом, мы взяли его с налету, не ведая его характера, не зная легкого пути. Да был ли он, легкий путь?! Пограничники заставы Корабельное, что у самого Белого моря, долго не верили, что мы прошли порог наплаву, а не обнесли его по горной тропе. Они тоже слышали о неком австрийце, погибшем на Бревенном.И вот мы снова перед Большим Бревенном. Искать горную тропу, конечно, не стали. Да и с нашим грузом такой обнос опаснее, чем штурм.Едва развиднелось, а все на ногах. Кто укрепляет кильсон лодки прочной, гибкой веткой. Кто заклеивает потрепанный спасжилет. Кто покрепче привязывает рюкзаки…. Ожидание боя! Как оно знакомо мне с поры боев в Восточной Пруссии! По дням, когда на плотах и байдарках штурмовал пороги на реках Горного Алтая, Тувы, Таймыра, Чукотки, Дальнего Востока и Западной Сибири…. Знакомо, но не безразлично.Вспомнили мы с Михеевым и Меркурьевым Большой Бревенный. Каким он был в 74-м. Содрогание гранитных берегов, оглушающий рев низвергающего на камни го потока. И тот сковывающий страх, что мы преодолевали с молчаливой отвагой….-Вода жутко спала. - Задумчиво произнес Михеев. - В первый раз попали перед отливом. А теперь - отлив. Весь поток ушел в расселину. Придется тащить лодки по камням верхней полки…. Меркуриев дымил неизменным «Беломором», молчал. «Там видно будет… - Хмуро произнес он. - Пора в дорогу». Мы сели в лодки.
До скал-башен, что как ворота, стояли у входа в порог, мы доплыли без труда. Пристали у правой скалы. Над ней клубились тучи. Гул беснующегося порога заглушал голоса. От дрожащего марева брызг, превратившихся в водяную пыль, слепило глаза. Сотрясение берега передавалось и нам. Словно нас била лихорадка. Да. Правый берег порога обнажится. Полоса шириной в несколько метров, отделявшая скалы от падающего потока, была почти без воды. Завалена глыбами, среди которых лодку едва - ли можно будет протолкнуть….Те, кто впервые видел это чудовище, этот порог, поглядывал на отвесы скал: нельзя ли обнести? Но с первого взгляда нам было ясно: скалолазу, может быть, и удастся прокарабкаться по исполинским откосам каньона. Но нам, с байдарками и с грузом?... Капитаны медленно шли, пока можно было, по берегу. Я успел подняться на скалу - башню у входа в Бревенный. На её вершину вела легкая лестница, связанная из толстых прутьев. Верх скалы венчало сооружение, напоминающее шалаш или карточный домик. Дощатые стены подпирали плоский настил из переплетенных веток. В полумраке шалаша разглядел стол из ящиков чернее мешочки на нем. Это были образцы минералов и пород. Шалаш был камералкой геологической партии! Не удержался - взял и развязал один из мешочков. Мусковит! Белая слюда! А вот тяжелый кусок золотистой породы. Это - пирит, золото Дураков….Вспомнились дни, проведенные «в поле», на геологической практике. Когда, перед войной, был студентом МГРИ…. Скала-башня содрогнулась. Я выглянул из окошка. Мне открылась панорама Больного Бревенного. Немного впереди зияла глубокая впадина. Краями ее были берега и высокие плотины из угловатых глыб. Поной, стиснутый в начале порога скалами – башнями, вздыбился, как норовистый конь. На мгновение навис над первой плотиной перепрыгнул через нее, низвергнулся в зев пучины и, встретившись с водной стеной, отраженной вторым барьером, слился с ней в огромный гребень. Черный, с жемчужной бахромой пены.Гул снова потряс берега. Гребень скрутился в мощный вал, воды хлынули приливом на камни каньона. Отхлынули, упали в клокочущий котел. И снова, но уже вместе, штурмуя край котловины, разбились на две мощные струи. За котловиной оба потока сливались в острое лезвие мчащегося стержня. На нем плясала грива зубчатых валов. Провал - котел тянулся от ворот порога метров на двадцать - тридцать. Лезвие слившихся струй неслось еще на сто - двести метров до грандиозного откоса, ощерившегося беспорядочным нагромождением глыб. Ударившись об откос, лезвие потока круто поворачивало влево и скрывалось в узком ущелье, над которым чернела крепостная стена елей…. Едва я успел спуститься с камералки, как к лодкам, что безмятежно покачивались у подножья башен - ворот, защищенные ее выступом, подошли капитаны байдарок. Лица их окаменели. Слов команд не расслышать. Но и так понятно: лодки будут перетаскивать по краю - между обнажившимся правым берегом и клокочущим котлом.Вот Михеев, уцепившись за кормовой конец, машет Егорову: «Давай!». Саша, балансируя на качающихся глыбах, держит лодку за носовой конец. Улучив момент прилива, оба быстро проводят байдарку на несколько метров…. Но вот прилив из пучины отхлынул. Байдарка оказалась на камнях. Её стаскивает вниз. В пучину! Звенят наткнувшиеся веревки! Ноги ребят крепко уперлись в камни…. А вот из пучины вспучился вал! Снова быстрый бег по краю кипящей бездны…. И так многие минуты опасной проводки.Но вот Михеев и Егоров миновали самое опасное место. Теперь, у грота, что зевом своим затягивал несущуюся массу воды, надо успеть вскочить в лодку, перерезать крутящиеся валы и выйти в теснину, где мчалось лохматое лезвие Поноя…. Выйти так, чтобы лодку не затянуло на самый гребень потока….Вода хлынуло в бездну. Михеев ссаживает Егорова. Поднял весло. Егоров держит байдарку за корму…. Прилив из бездны! Толчок Егорова. Гребок Михеева. Лодка заплясала в круговерти валов. Пролетела зев грота. Помчалась между берегом и хребтом потока…. Мы с Димой повторили маневр Михеева. Дождались подъема воды, я столкнул лодку с моим капитаном в круговерть валов. И помахал вслед. У начала проводки - сплава уже командовал Егоров. Но его указаний не случали. Видно, в минуту смертельной опасности каждый слушался своего, внутреннего голоса. И следовал ему.Лапин и Лобанов не решились вести лодку на веревках - корабликам. По краю обрыва неслось сильное течение, значит, надо бежать по камням, а они цеплялись за дно и сапоги. А выпустить байдарку подальше от полки опасно: может её затянуть в котел. И Лапин решил проводить подальше от границы быстрого течения и мелкого берега. Оба высокие, жилистые, упрямые - Володя и Василий - рывками подтягивали лодку по канавкам, заполненным водой. Но они, канавки, то уходили далеко от глубокой воды, то обрывались у края полки…. Тогда смельчаки рискнули вести лодку у самой границы быстрого течения и стены каньона. Лодка, схваченная крепкими руками за борта, билась как пойманная щука. Течение то сбивало с ног ребят, то пыталась развернуть байдарку. Но, шаг за шагом, пробежка за пробежкой, и упрямцы достигли края полки. Здесь крутились жгуты потока, чернела бездна!Мне показалось, что Лапин предложил Лобанову тоже сесть в лодку. Но тот окунул руку у носа лодки. Мелко! Тогда Лапин взгромоздился на корму. Лобанов толкнул…. Сильными, короткими гребками Лапин вырвался из круговерти и понёсся вдоль каньона, отгребаясь от острого хребта слившихся после порожных потоков…. Саша Жадан был не труслив, но педантично осторожен. Он попросил всех, кто был свободен, помочь проводить лодку. И мы, облепив его «Нептун», сменяясь, рывками тянули за веревки, тащили за борта его лодку, на носу которой была крепко привязана Сашина гитара….Мы - я, Егоров, Лобанов и Важутин - отправившие в свободный «полет» своих капитанов, не давали советов самоуверенному Егорычу. И он, нехотя, попросил помощи: по - двое держать за кормовой и носовой концы, а он и его сын будут страховать за борта.То ли нас было слишком много, то ли начавшийся дождь прибавил сил потоку – не знаю. Только байдарка не раз утаскивала державших ее к обрыву. Наши руки, одеревеневшие от напряжения и ледяной воды, не чувствовали боли. Мы не замечали кровавых мозолей, еле удерживая лодку, затягиваемую в бездну. Бежали, скользя и падая, в момент подъема воды, по бугристой мостовой….Но вот Егорыч обреченно сел в байдарку. Стиснул побелевшими пальцами цевье весла. И…. Его заносило на самый гребень! А это верный оверкиль! Байдарка, накренилась, скользит по отлогому боку стержня! Еще мгновение – и она перевернется! Но жажда жизни была столь сильна в могучем теле Егорыча, что он пропелерно махая веслами, соскользнул с водяного откоса и вошел в прямую струю. Поплыл, опустив плечи, у берега….Смотря ему вслед, я подумал: «Да. Никогда не надо сдаваться раньше конца. Не умирать прежде смерти. И еще я подумал, что в минуты опасности человек показывает свою истинную суть. Трус ли он. Лихач. Или разумно осторожен…. Лодки уплыли. Мы, пятеро матросов, остались среди первозданного хаоса глыб. И по ним, громадным, навалившимся друг на друга, нам надо ползти. Прыгать. Чтобы дойти до поворота Поноя, где мы надеялись, нас ждут капитаны.Попытки протиснуться между глыбами - чтобы не карабкаться по скользким гранитам заводили в тупик. Лаз заканчивался сырой стеной или обвалом. Ползем, как муравьи, не имея их шести ног. С верха глыбы к подножью. И с подножья этих глыб, видевших доисторический ледник, нетронутых временем, - карабкаемся вверх…. С одной из таких глыб я увидел моего капитана. Он плыл, не гребя, дымя неизменным «Беломором». Меркурьев искал место привала. Я крикнул раз - другой, чтобы он подобрел меня. Дима нехотя обернулся и небрежно махнул рукой: Вперед! И продолжал безмятежно скользить по глади Поноя.У поворота, на высоком откосе, ощерившимся остриями камней, возникла стройная фигура в лыжной шапочке и подвернутых резиновых ботфортах. Это был командор. Женя Михеев! Он ободряюще кричал, что за ним – будет стоянка…. За каменной баррикадой берега тянулось узкое ущелье. По нему бежал широкий ручей. Он пробивал баррикады берегового откоса «вливался» в Поной. Деревья стояли тесно, ветер, несшийся вдоль долины ручья, продувал набухшие штормовки. И мы чувствовали себя, как самолет в аэродинамической трубе. Костер. В котлах кипела вода. На расстеленной клеенке стояли чисто вымытые миски. И кружки! Нас ждали…. Полумрак тайги смешался с прядями тумана. Непрекращающийся ветер в аэродинамической трубе разгонял тепло костра. Но оживленный обмен мнениями - как кто прошел - заставлял забывать о холоде и мокрой одежде. Мы взяли с бою Большой Бревенный! Мы живы и, как сказал Уитман, - «Кипит наша алая кровь огнем нерастраченных сил». - Что ж, ребята. - Произнес командор, наливая спасительный спирт в кружки. - За поворотом река чистая…. Завтра будем в Корабельном. Как и намечали….Ужин не затянулся. Усталость и пепел переживаний делали свой дето. Вскоре у костра остались лишь Михеев, Жадан, Важутин, и я.Менестрель - Саша Жадан - взялся, было за гитару. Но натруженные и озябшие пальцы не брали аккордов. И, чтобы все же как - то отметить Победу, решили посвятить этот вечер дню рождения командора. Пусть его 5О - летний юбилей состоится лишь в октябре. И конец похода не сегодня.- Макарыч! Давай стихи! - Сказал Жадан, зачехляя гитару. Пока разводили огонь поярче. Пока наливали в кружки спирт, я настрочил в промокшем блокноте:
Жене Михееву
Слегка небрит. Но симпатичен.Во всё всегда самокритичен. Любимец женщин и детей. И спирта смелый водолей. По «белым пятнам» рваным кедом ступает смело командор. Его не называем дедом – Так молод его смелый взор. Служил не крейсере когда-то Тельняшку носит с давних пор, Теперь он верен Музе странствий свято Плывет по буйным рекам, У подножья диких гор. Большой Бревенный штурмом взяли мы - Посланцы несгибаемой Москвы. И первым в бой пошел наш Женя. А мы - за ним! Без возражений! Года летят…. Все серебристей седина…. Не признак старости она. Содвинем кружки с огненной водой! - Живи сто лет! Михеев, дорогой!
Чокнулись кружками с неразбавленным спиртом. Потянулись к миске с водой – запить…. Но в миске был… лед! Аэродинамическая труба работала всю ночь. Продрогли до костей. А тут еще мелкий, нудный дождь. И туман. За его пеленой не видно реки. И угрюмый гул Большого Бревенного доносится глухо, как через стену киргизской юрты из стеганого войлока….
НА КРАЮ ДЕРЖАВЫ
Под пронизывающим ветром покинули лагерь у Бревенного. Сырая мгла, стоявшая над палатками, оказалась не туманом, а маревом мельчайших брызг, стоявшим над Бревенным. За поворотом ветер утих, марево рассеялось. Тихо. Светло. Тепло… Напротив впадала широкая река. «Русинка». - Торжественно произнес штурман Дима Меркурьев, ткнув обломанным ногтем в карту.- Теперь до поселка Поной совсем ничего…» Но есть ли люди в поселке? Ведь уже в 74-м там был всего лишь магазинчик с одной продавщицей…. Справа показались домики на полузатопленной отмели. Покой! Но стены изб покосились. Мертво смотрели глаза выбитых окошек. Никто не вышел нам на встречу. Куда же подевалась продавщица? Поной ли это? Но вот верная примета: ниже поселка водопад. Хилые струи вяло подали со скалы, достигая реки радужной пылью. Где - то должна быть погранзастава…. - Дома на левом! - Доложил штурман. - Не Корабельное ли это? Неверно, туда перенесли поселок…. Па левом берегу, над плоской галечной отмелью, поднималась черная стена высоченного откоса. Вверху виднелись крыши домов, торчали ветки антенн….Причалили. На разведку пошли - я, Лапин и Егоров. Остальные стали разбирать лодки, паковать рюкзаки. На откос взбирались по шаткой нескончаемой лестнице. Многодневное сидение в байдарке сказалось: сердце гулко билось. В горле пересохло. Ноги дрожали….Но вот и ровный простор тундры. Двухскатные длинные дома - бараки. Антенное поле. Солдаты. Черные погоны с эмблемами связистов. Высокий солдат с нашивками старшины подошел. Спросил. Не удивился, услышав ответ. Он уже знал, что в Корабельное прибудет экспедиция из Москвы. Как - никак, а их спецрота связи прослушивает все радиопереговоры на побережье. Мы пошли за старшиной. Поднялись на второй этаж дома начсостава. В просторной квартире нас поджидал старший лейтенант. Это был замполит роты Плаксин, Александр Павлович.-Бумаги посмотрим потом. Где же ваши люди, багаж? Внизу? - Замполит приказал старшине выделить солдат. Пока к дому начсостава подносили упакованные лодки и рюкзаки, я с Плаксиным двинулся к почте. Над низеньким черным домиком торчала антенна. На стене висел почтовый ящик. «Почта» - гласила вывеска.-Софья Петровна, - Пробасил Плаксин. – Вот они, москвичи! Живы - здоровы. Знакомьтесь….Начальник почты - женщина средних лет, с копной каштановых волос и зорким взглядом - усадила нас за шаткий столик, на котором стояли телефоны, и высилась стопка писем и телеграмм.- Да, я в курсе. 3автра вы должны вылетать в Апатиты…. Но я не уверена, что самолет будет. Пожары лесные… Сильный ветер с Белого моря…. Будете сами звонить в аэропорт?В квартире, предоставленной нам, было шумно. Плаксин стоял среди снующих туристов. Широкое лицо его светилось: конец скуке! Будет с кем поговорить, посидеть за чаркой. Ведь ребята из самой Москвы! Стемнело. Над дощатым потолком засветилась мутным светом лампочка без абажура. Замполит торжественно указал на нее. По его приказу дали свет! А ведь движок работает лишь для аппаратуры….
Готовить обед пришлось на улице, на костре. В квартире отсутствующего комроты электроплита не работала. И не было воды. Из туалета тянуло смрадом. В унитазе громоздились конусы кала…. 3а столиком едва уместились. Замполит принес «кольцо» - большую соленую семгу бутылку «Шампанского». Иного в местном магазине спиртного нет. И это лишь для командования роты и гражданских. «Дело в том, москвичи, - пояснял Плаксин. - У нас сухой закон! Мы - на переднем крае Державы…. Солдаты пытались варить бражку из ягод. Во время дежурства на кухне воровали дрожжи. Пришлось мне самому присутствовать при выпечке хлеба…». И замполит рассказал, как неделю назад пекари с двумя сержантами тайком наварили браги. А потом охмелевшие сержанты подняли по тревоге роту. И перед строем расстреляли двух командиров отделений, которые пытались помешать пьянке…. Комроты и Плаксин были на трассе - исправляли повреждение линии. И, когда вернулись в часть, то прокуроры были даа-ллеекоо! Ушли с оружием в тундру…. Пришлось доложить «наверх». Прибыла комиссия из Мурманска. Следствие. Придирки. Не оформлен красный уголок. Слабя политработа…. И прочее…. Придирались даже к фотографиям в альбоме замполита. Ах! Вы на лосей охотитесь! Ах! Вы семгу в нерест ловите!... Комроты увезли в Мурманск. А его, Плаксина, очевидно, переведут в еще более захолустное место…. Сумрачно прошла наша первая встреча. Сумрачно было у нас на душе. Не застрянем ли мы надолго в этом затерянном гарнизоне? Чтобы как - то увести разговор в другую, светлую сторону, мы стали рассказывать о нашем путешествии, о Москве. А я вспомнил свою службу на таком же заброшенном поселке в Забайкалье. В укрепрайоне на границе с Маньчжурией, где притаилась Квантунская армия японцев в том, далеком,44-ом году…. “Шампанское” осталось нетронутым. Сёмгу оставили до нашего отлета….
Самолета не было. Мы в тоске бродили по поселку. Почерневшие дома грустили вместе с нами и унылым простором тундры. Ветер с Белого моря навевал отчаянье. Плаксин, как мог, старался приободрить нас. Устроил встречу с солдатами в Красном уголке. Водил в аппаратную, на пекарню, в столовую. Вместе с завпочтой, добивался скорейшего вылета самолета…. Начпочты, Софья Петровна Демакова, на свой страх и риск, соединяла меня со всеми, кто мог нам помочь. Даже с Москвой! «Какие с вас деньги?! – Сокрушалась добрая женщина. – Ведь вы казенные люди! Не бродяги…». Сама она попала в эту «дыру» по злой шутке Судьбы родилась в вологодской деревне, в 28-м году. Большое село. Отец - начальник почты. Погиб на фронте, в 42-м. Мать умерла через два рода. Брата забрали в детдом. Её направили на торфоразработки. На Волховстрой. Потом стала санитаркой в больнице…. Был муж. Бросил ее, укатил на Север, за длинным рублем…. Маялась, маялась, обносилась, отощала на копеечной зарплате. И решила уехать из опостылевших мест…. Нашла работу здесь, на Кольском. На почте в Ловозере. Не жалела сил, трудилась за комнату. Хвалили, награждали. Ударницей Коммунистического Труда стала. Вот бы завести семью!... Но попросили поработать на новом месте, в Корабельном. Временно! Гарнизон здесь недавно…. Время идет, а в Ловозеро не отзывают. Обман и только! Жизнь проходит в закутке, в одиночестве. Без радостей. Спасаюсь только работой. Ко мне все бегают. Кому надо вызвать помощь. Кому весточку родным подать. И всем помогаю. А мне кто поможет? В квартире комроты шла неспешная жизнь. Перепаковывались. Отсыпались. Выходили в тундру, на аэродром. Глядели, когда утихнет ветер. Тосковали по Москве…. Кончались отпуска. Ранняя северная осень дышала зимой. Походная жизнь, ее опасности, сплотившие нас, казалась прекрасной. Замполит всё это понимал. Предлагал забросить груз военным транспортом в… Ловозеро, на базу роты. А людей по – одному, по – двое попутными рейсами туда же… Но эти попытки напоминали желание поджечь море спичкой….В один из смутных вечеров Плаксин всё же решился распечатать «Шампанское». Сдвинули кружки с пенистым вином. Стало на душе светлее. Замполит, оказалось, на гражданке имея спортивный разряд по штанге. И вот, после нескольких бодрых тостов Плаксин решил показать нам свою силу. Из всех нас он выбрал долговязого Васю Лобанова. Застегнул на его тонкой талии свой кожаный ремень, попросил Васю расслабиться. Ухватил Лобанова, обмякшего, как вареная сосиска, за ремень. И легко поднял его к потолку, загородив тусклую лампочку…. Вася блаженно висел на мощной руке пограничника. С носа Васи, как всегда, капала чистая сопля….
Потом Плаксин рассказывал о себе. О том как его, жителя щирой Украины, Судьба занесла сюда, в эти безрадостные края. О том, что он пишет стихи, собирает материал для повести в духе «Поединка» Куприна…. «Замполит пишет стихи? - Подумал я. – Проверим! Пусть Александр Павлович тут же напишет экспромт на меня. А я - о нем…. За столом стало весело. Мои ребята стали предлагать Плаксину темы. Но он возражал: «Разве Пушкин писал сразу начисто? Какие у него исчерканные рукописи! И все же пограничник - стихотворец попробовал. Мы ждали. Скомкав несколько листков из моего блокнота, Плаксин поднял руки: «Сдаюсь! Это не моя весовая категория!» Я вынул ручку. Посмотрел на круглое, мальчишеское лицо ПОЭТА, на его грузную, совсем не офицерскую фигуру, и набросал:
Толстой и Лермонтов мундир носили. Шевченко был в изгнании солдатом. Отечеству пером, приравненным к штыку, служили. И вольнодумцами среди царей прослыли. А горе заливали водкой, крыли матом. На Плаксине мундир российский, не чужой. И на погонах отблеск славы прошлых лет. По виду - парень он простой. Но ходит он в шинели той, которую воспел сам «Мертвых душ» создатель и поет. Но Саша «Поединок» хочетнаписать. Вступил с Судьбою в поединок. Ведь силу мышц ему не занимать. И есть за чем и наблюдать среди пустыни - без деревьев и травинок.Так сдвинем кружки, как гусары! Под ветра северного вой.Не спят у Плаксина радары. Не спит бушующий Поной. Наш новый тост: «За Плаксина и Куприна!» Закусим сёмгой. И не надо нам сардинок! «За Плаксина. За «Кольский поединок».
Замполит замер с кружкой в руке. Взял мой экспромт. Перечитал. Ошеломленно покачал головой. И пробасил: «Чудо! Чудо!» Застолье продолжалось. Плаксин, сохраняя «лицо творческого человека», давал «материал» для моего будущего очерка. «Поселок Поной известен еще со времен Петра Первого. Сюда бежали из России старообрядцы. В наше время в узком горле Белого моря, тут, за погранзаставой, была морская батарея. Защищала проход. После предательства Пеньковского, продавшего секреты обороны Северного побережья, батарею демонтировали. Зачем! Вы в 74-м проезжали Ревду, что севернее Ловозера? Так вот. Там был мощный, модерный наблюдательный комплекс. И опять - демонтаж: продал Пеньковский!» Плаксин ушел, просветленный. На пороге, не удержался, продекларировал:
- Человек с гордым словом «Москва» Не бывает нигде одинок!
Все приняли эти строки за экспромт замполита. За его реванш. Но это были стихи Веры Инбер…. И наступил долгожданный день! Солнечно. Безветренно. Обещали самолет! В нетерпеливом ожидании стоим на аэродроме. Это – выровненная площадка на осушенном болоте. Прикатил на Уазике Плаксин. Пожал всем руки. Стал ожидать вместе с нами. Разговоры не клеились: мы были уже «на том берегу». И так, молча погрузились в самолет, еще не веря в чудо…. Внизу махал Фуражкой будущий автор «Кольского поединка». Ставший нам близким сын ридной Украины, заброшенный вихрем Судьбы на край Державы….И верилось, что он в этот миг расставания шептал полюбившиеся ему строки Веры Инбер: «Человек с гордым словом «Москва» не бывает нигде одинок».